Алексей Востряков (13vainamoinen) wrote,
Алексей Востряков
13vainamoinen

Как готовились репрессии против карельского народа

В 1944 году активно готовился Указ Президиума Верховного Совета СССР о выселении карелов, вепсов и финнов из Карелии. По подобному же указу были выселены в восточные районы страны крымские татары и некоторые другие народы СССР.

73

«...Отношения со Штыковым приобретали всё более сложный характер. Ещё в первый свой приезд в Беломорск в марте 1944 года Терентий Фомич спросил Куприянова:
— Как вели себя карелы за три года войны?
— У меня нет фактов, чтобы возникало сомнение в преданности советской власти карелов и наших финнов, — ответил Куприянов.
И позже Штыков возвращался к этой теме, поучал:
— Сейчас национальный вопрос надо решать в свете последних указаний товарища Сталина. Изменникам нет места в братской семье советских народов.
Не получив от Куприянова никакой нужной ему информации, Штыков стал искать её через НКГБ и управление контрразведки «Смерш». В своих записках Куприянов пишет:
«После освобождения Олонецкого района Штыков активизировал сбор компромата. Он, уже не стесняясь, говорил в узком кругу, что поставит перед Сталиным вопрос о высылке карелов на восток. Я сделал ему замечание, но Штыков твердил своё:
— Я убеждён, что карелы, финны и вепсы, проживающие в КФССР, вели себя предательски. Оставшиеся в оккупации целиком сотрудничали с оккупантами, во всём им помогали и во всём сочувствовали. Много карелов из войск и партизанских отрядов перебежало к противнику. Никакого партизанского движения и никакой подпольной работы на оккупированной территории Карелии не было. Я докажу в ЦК ВКП(б), что с карелами надо поступать так же, как с калмыками и крымскими татарами.

Спорили долго. Мы все, конечно, знали о кое-каких фактах предательства. Карел Васильев с хутора Капроламби выдал финнам подпольщиков Гумбарова и Бурцева, связной госбезопасности карел Терентьев из Падан выдал Бультякову и Артемьеву, загубил Сегозерский подпольный райком партии. Слыхали мы и о том, что 13 вепсов в Шелтозерском районе сотрудничали с оккупантами.
— Нельзя судить о целом народе по единичным примерам, — отвечал я Штыкову. — Предатели, к сожалению, были и среди русских.
— Карелы очень плохо встречали наши войска в Олонецком районе.
— Конкретно, пример, — парировал я.
— В деревне Мегрега старуха-карелка не дала нашим бойцам молока, хотя у неё есть корова. Подобное наблюдалось и в других деревнях. «Смерш» докладывает — карелки забеременели от финских солдат...
Далее Штыков даже называл фамилии трёх женщин-карелок, которые сожительствовали с финскими офицерами. Ещё добавил известный случай — учительница-карелка в Олонецком районе, освобождённом нашими войсками, спровоцировала военного корреспондента, поэта Павла Шубина, а потом обвинила его в том, что он хотел её изнасиловать. А я, Куприянов, как член Военного совета, не разобравшись, дал санкцию на арест Шубина.
— Терентий Фомич, — сказал я, — неужели с этими фактами вы полезете в ЦК ВКП(б)?
— Факты будут, не беспокойся. Подберут, — ответил мне Штыков. Яковлев, секретарь ЦК партии республики по пропаганде, зашёл ко мне, как только я приехал в Петрозаводск с фронта.
— Мне Калашников, новый начальник политуправления фронта, приказал собирать материалы о предательстве карелов в годы войны. Я сам карел, как это понимать?
Стало ясно: Штыков готовится серьёзно. Прошло немного времени, и он сообщил, что с его выводами согласны Жданов и Мерецков, что обо всём этом уже доложено Сталину и скоро этот вопрос будет решаться на заседании оргбюро ЦК ВКП(б).»

Куприянов без раздумий вступил в борьбу. Он дал указание начальникам политотделов пяти общевойсковых и одной воздушной армий, начальнику политуправления Северного Военно-Морского флота, чтобы они срочно собрали и передали по телеграфу в политуправление Карельского фронта факты подвигов, примеры образцовой службы карелов, финнов, вепсов в годы войны.
Такое же задание он дал и Вершинину, хотя сам знал многих смельчаков; знал и то, что в отрядах воевало более 650 карелов — третья часть всех партизан.
Яковлев, Сюкияйнен и Моносов занялись подбором опубликованных в газетах материалов, повествующих о том, как воевали карелы, финны и вепсы и как работали в тылу.
Помимо этого в ЦК партии республики хранились копии справок, время от времени посылаемые в Москву, донесения, рапорты об удачных операциях, о подвигах красноармейцев и партизан, копии представлений к наградам.
Записку составили за неделю, ещё неделю дополняли, уточняли, редактировали, печатали на машинке. Получилось 73 страницы. Затем её обсудили на бюро ЦК партии, одобрили. Куприянов, серьёзный и сосредоточенный, подписал записку, хорошо понимая, в какую он ввязывается борьбу. Мог ли он отступить в сторонку, мог ли поддакнуть Штыкову? Мог. Мог поддакнуть и Жданову, члену Политбюро ЦК, с которым у него сложились давние и добрые отношения. В этой же тройке находился и Мерецков, фигура значительная — командующий фронтом, Карельским фронтом. Разумно ли с ним враждовать?
Записка получилась большой, будут ли её читать там, наверху? Но набралось столько дельных, малоизвестных материалов, что рука не поднималась выбрасывать, вычёркивать, сокращать. Каждая строка выглядела ярко и убедительно.

Сто тысяч сынов и дочерей Карело-Финской республики воевали на фронте. В Красную Армию из них призвано 94 тысячи, в истребительные батальоны ушло 3,5 тысячи, в партизанских отрядах сражались 2 тысячи человек. Треть из них были карелы, финны, вепсы.
Гордостью республики стали Герои Советского Союза, карелы Николай Омелин, Алексей Афанасьев, финн Пётр Тикиляйнен, подпольщицы карелка Мария Мелентьева и вепсянка Анна Лисицина.
В записке подробно рассказывалось о 71-й дивизии, сформированной из 1 -го корпуса Финской Народной Армии и состоявшей на 90 процентов из карелов и финнов. Дивизия успешно защищала родную Карелию, понесла огромные потери, прорывала блокаду Ленинграда в составе Волховского фронта, дралась на Курской дуге, освобождала Украину, Польшу.
Чего стоит один полк майора Валли, разгромивший кавалерийский полк противника, героически оборонявшийся от границы до Медгоры.
Все в дивизии знают имя храброго разведчика капитана Кукконена, который одним из первых на Карельском фронте получил орден Ленина.
Первым командиром 71-й дивизии был финн Анттила, командиром 52-го стрелкового полка — финн Алонэ, командиром 206-го полка — тверской карел Алексеев, 126-го полка — финн Вяхя. Комиссаром дивизии стал олонецкий карел Егоров, командиром сапёрного батальона — финн Алтонен.
Отлично воевали карелы: полковник Горчаков, майоры Самойлов и Евсеев. Умело командовали финны: полковник Суомалайнен, подполковник Лехен.
Среди подпольщиков было немало карелов и финнов. Дмитрий Тучин, вепс из Шелтозера, укрывал много дней у себя в доме группу подпольщиков. Работникам подпольных, райкомов в деревнях помогали местные жители, карелы.
В записке говорилось, что карельское население игнорировало политику финских оккупантов, оно было едино с русским народом. Народ Карелии ждал Красную Армию, верил в её возвращение и радовался её приходу.

Эту объёмную записку Куприянов послал Сталину, Жданову, Маленкову, Щербакову, всем членам Политбюро ЦК, другим руководителям страны. В сопроводительном письме Куприянов написал, что некоторые деятели ставят вопрос о репрессировании всех карелов, финнов, вепсов за якобы предательское их поведение во время войны. В массе своей эти люди вели себя героически, и постановка вопроса о необходимости применения к ним репрессивных мер ничем не может быть обоснована.
Десяток копий этой записки Куприянов направил начальнику политуправления фронта Калашникову, приказал её размножить и послать в политотделы дивизий, комиссарам полков, отдельных батальонов для проведения политбесед с бойцами. Несколько экземпляров были посланы Вершинину для комиссаров партизанских отрядов.
В середине августа Мерецков, Штыков и Куприянов должны были выехать в Москву. Послав записку в Кремль, Куприянов волновался, дойдёт ли она до Сталина и когда. Промедления не должно быть! После некоторых колебаний позвонил Поскребышеву, помощнику Сталина.
Тот ответил — записка передана товарищу Сталину, как и записка Штыкова.

10 августа, когда уже шли затухающие бои, Куприянов был ранен в голову. Рана неопасная, но врачи сказали, что в госпитале они продержат его не меньше месяца.
Из Москвы то и дело звонили второму секретарю ЦК партии республики Николаю Назаровичу Сорокину, справлялись о состоянии здоровья Куприянова, напоминали, что как только выйдет из госпиталя, ему надлежит сразу ехать в Москву.
Неожиданно Куприянова в палате навестил Мерецков, приехал, чтобы сообщить о прискорбном происшествии в 289-й дивизии, которой командовал опытный командир Тойво Томмола.
— Дивизия прошла с боями к границе свыше 200 километров, понесла значительные потери, ослабла, устала, — рассказывал грустный Мерецков. — Один её полк с артиллерийским дивизионом перешёл границу, но финны нажали, и полк отступил, оставив две батареи — восемь орудий. Отошли на 10 километров, в окружение не попали, но пушки не сумели вывезти. Не такая большая потеря, но, конечно, обидно. Штыков, узнав, что Томмола — финн, тут же позвонил Сталину и, как говорится, посадил Сталина на беса.
— Как это при наступлении потерять артиллерию? — зло спросил Сталин. Вскоре нас со Штыковым вызвали в Москву. Мы докладывали о том, как успешно идут дела на нашем фронте, говорили, что финнов пока не удаётся окружить, они отступают с боями, но дух у наших бойцов крепкий, победный, и скоро выйдем к госгранице. Сталин слушал внимательно, спокойно. А потом вдруг ехидно спросил:
— Боевой дух и в этой 289-й дивизии? Кто ею командует?
— Генерал Томмола, — ответил я.
— Он — финн, — добавил Штыков.
— Почему допустили финна воевать против финнов? Снять этого Томмола!
Сказав это, Сталин даже кулаком ударил по столу. А Штыков ещё перцу подсыпал: дескать, мы давно его хотели убрать, но мешал Куприянов, он его хочет назначить наркомом обороны своей республики.
Зачем всё рассказываю? Затем, что от тебя потребуют объяснений по поводу Томмола. Подготовься к ответу...

В июле вышел Указ о награждении Куприянова орденом Красного Знамени. В Указе было написано: «За выполнение боевых заданий». Представление написал Мерецков, который по поводу высылки карелов вначале склонялся в сторону Штыкова, а потом принял сторону Куприянова.

Лечение в госпитале шло вяло, рана на голове никак не заживала. Геннадий Николаевич нервничал, ругался с врачами. В один из дней велел прицепить служебный вагон к очередному поезду и с повязкой на голове выехал в Москву.
В ЦК партии он первым делом зашёл к управляющему делами, давнему приятелю Крупину. Тот замахал руками и отправил Куприянова в Кремлёвскую больницу, высказав при этом несвойственные ему резкие слова:
— Будете лежать, пока не снимут повязку. Из больницы вас не выпустят. Это вам не Карельский фронт, где вы во всём хозяйничаете, как вздумается.
В конце августа, сделав полное клиническое обследование, Куприянова выписали, припудрив затянувшуюся рану на лбу и на губе. Он сразу же связался с Поскребышевым по телефону. Тот сообщил радостное известие:
— Товарищ Сталин прочитал вашу записку. Товарищ Сталин с вами согласен. Но товарищ Сталин очень занят в эти дни делами фронтов, и поэтому обе записки — ваша и Штыкова — переданы Маленкову, чтобы обсудить их на заседании секретариата. Результат знаете только вы и Маленков.

Геннадий Николаевич позвонил Маленкову, тот сообщил, что заседание состоится через два дня.
Куприянов вызвал из гаража ЦК машину, поехал в гостиницу, вечером сходил в Большой театр. На следующий день побывал в наркомате обороны. Вечером был принят Вознесенским. Повели разговор о том, сколько бед принесла война и сколько сил и средств понадобится на восстановление Петрозаводска, Кондопоги, Сегежи. Вознесенский по-прежнему благодарил за поставки слюды, обещал всяческое содействие в восстановлении Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината.
В назначенный день Куприянов приехал в ЦК и сразу же пошёл в приёмную Жданова. Помощник сказал: у Андрея Александровича на приёме товарищ Штыков, пробудет долго, а заседание секретариата состоится в кабинете Маленкова в 3 часа дня. О том, где и когда состоится заседание, Куприянову позвонил в гостиницу ещё накануне помощник Маленкова Суханов. Куприянов не уходил из приёмной, ему очень хотелось повидать Жданова, вспомнить старое, рассказать живо и ярко, как воевали карелы, как самоотверженно трудились в тылу, на лесозаготовках, в колхозах. Таким нехитрым образом растопить лед, расположить к себе, перетянуть на свою сторону. Он стал просить, уговаривать помощника, чтобы тот зашёл в кабинет, сказал бы, что в приёмной уже давно сидит Куприянов. Помощник уступил, зашёл в кабинет и сразу вышел, разводя руками. Геннадий Николаевич понял: Жданов не захотел его видеть. Это плохой признак.
Тогда он отправился в приёмную Маленкова. Суханов, приветливый, вышколенный, в светлом гражданском костюме, но с манерами военного, попросил подождать минут десять, пока выйдет посетитель.

Маленков принял Куприянова, как всегда, сидя. Не вставая, подал мягкую руку, сдержанно выслушал поздравление по случаю присвоения ему высокого звания Героя Социалистического Труда, коротко сообщил, как обсуждался вопрос о Карело-Финской республике у Сталина.
— Товарищ Сталин прочитал вашу записку. Он сказал, что никакой аналогии между карелами и крымскими татарами, конечно, проводить нельзя. Куприянов тут прав, но он уж слишком перехвалил карелов. И в самом деле, вы, захлебываясь, хвалите карелов, финнов, вепсов, как будто среди них нет плохих.
— Почему же, есть и плохие. Но о них вам написал Штыков, а я решил написать только о хороших. Вот и решайте, каких больше.
О том, как шло это чрезвычайно важное заседание, Куприянов записал в свою тетрадь.

«Заседание состоялось 30 августа. Присутствовали: Жданов, Маленков, Щербаков, Шамберг, Штыков и я.
Первым выступил Штыков. Он не сообщил ничего нового по сравнению с тем, что говорил мне в начале августа, не привёл сколько-нибудь убедительных фактов о националистической деятельности карелов. Но говорил громко, с петушиным пафосом, стараясь повлиять на присутствующих и убедить их, что с Карело-Финской ССР надо поступать так же, как с Калмыкией или Крымской республикой. Вспомнил и о том, как генерал Томмола «подарил» финнам 8 пушек.
Жданов и Щербаков отнеслись к речи Штыкова с явным сочувствием.
Потом слово предоставили мне, как явно обвиняемому. Но в чём? Мне не стоило большого труда опровергнуть доводы Штыкова. Я начал с 289-й дивизии, с характеристики её командира. Тойво Томмола с молодых лет в партии, с молодых лет он — верный боец за советскую власть: курсант интернациональной военной школы в Ленинграде, участник легендарного лыжного похода Антикайнена, громившего гарнизоны белофиннов. Генерал Тойво Викторович Томмола — храбрый боец, умелый заботливый командир, член партии с 1931 года, настоящий красный финн. Потеря 8 пушек 76-миллиметрового калибра образца 1927 года— прискорбное явление. Но три года назад немцы захватывали целые армии с танками, пушками всех калибров и даже самолётами.
Теперь о мирном населении. Старуха-карелка, отказавшаяся дать молока, не могла удовлетворить просьбу четырёх стрелковых дивизий и тылов всей 7-й армии, которые в те дни прошли около её дома. У неё одна коза, именно коза, а не корова, молока которой не хватит даже на одно стрелковое отделение.
П. Шубин действительно пытался изнасиловать учительницу-карелку. К этому времени над ним состоялся суд. Опытный и юридически грамотный председатель Военного трибунала фронта А.М.Харитонов в полном согласии с прокурором фронта признал П.Щубина виновным в избиении и попытке изнасилования карельской девушки. Трибунал приговорил П.Шубина к восьми годам лишения свободы и лишил воинского звания майора.
Все остальные факты, приведённые Штыковым, были также малозначительны и не могли служить основанием для обвинения целого народа.
Затем, по праву председательствующего, с подведением итогов спора выступил Г. М. Маленков. Он упрекнул меня лишь в том, что в своей записке я перехвалил карел, что не привёл ни одного отрицательного факта, всё изобразил в светлых тонах. И главное — зачем я полез со своей запиской к И.В. Сталину — как будто у Сталина мало дел без этого. Но под конец сказал, что И. В. Сталин против принятия административных мер к карелам, что их поведение нельзя сравнивать с поведением крымских татар.
А. А. Жданов, А. С.Щербаков и особенно Т. Ф. Штыков, да, пожалуй, и сам Г. М. Маленков не ожидали такого поворота дела. Они считали, что Сталин их поддержит.
После сообщения Г. М. Маленкова воцарилось молчание. Неловко чувствовал себя основной докладчик — Т. Ф. Штыков и сочувствующие ему А. А. Жданов и А. С. Щербаков.

Молчание нарушил Жданов. Он сказал, что надо бы всё-таки как-то закруглить этот вопрос:
— Надеюсь, товарищ Куприянов не будет возражать, если мы отметим некоторые недостатки в массовой политической работе среди населения, только что освобождённого от оккупации?
Все согласились. Проект решения было поручено написать мне и М. А. Шамбергу. Вечером того же дня я зашёл к Михаилу Абрамовичу с проектом, который написал за один присест. М. А. Шамберг сказал, что на заседании я говорил очень хорошо, убедительно и, выражаясь военным языком, наголову разбил генерала Штыкова. А Штыков сел в галошу. Надо же было лезть с такими фактами и неразумными выводами — доводить дело до официального разбора?! Впрочем, пусть это будет ему наукой!
Посмотрев проект, М. А. Шамберг сказал, что я даю слишком суровую оценку недостаткам в массовой политической работе.
Он смягчил некоторые формулировки. Секретари ЦК Жданов, Маленков, Щербаков не внесли никаких поправок в наш проект, он так и вошёл в документы партии, как решение ЦК ВКП(б) «О недостатках массово-политической работы среди населения районов КФССР, освобождённых от финской оккупации».

Конечно, недостатки в массовой работе были. Взрослые люди — женщины, старики, которые оставались в оккупации, составляли 3-4 процента населения. Дети до 10 лет составляли 1/3 населения, бывшего в оккупации, и едва ли можно было считать, что они были подвержены какой-то националистической пропаганде оккупантов.
Любой объективный человек скажет, что недостатки в массовой политической работе среди 30 тысяч женщин и стариков, как бы они ни были велики, не давали основания постановить этот вопрос для специального обсуждения в ЦК КПСС. Тем более, что шла война и было много других, более важных дел. Но, поднимая вопрос о карелах, Т. Ф. Штыков рассчитывал на другое: ему хотелось добиться более сурового осуждения всего карельского народа.

Я был бесконечно рад, что всё так удачно кончилось. Вопрос о приладожских районах удалось решить тоже довольно удачно. Я предложил передать в состав Ленинградской области города Выборг, Кексгольм и три сельских района — Выборгский, Кексгольмский и Яскинский. Остальные четыре района и город Сортавала оставить у нас, в составе Карело-Финской ССР. Со мной согласились, и в этом духе был составлен Указ Президиума Верховного Совета СССР, вскоре он был принят без изменений.»
Закончилось заседание. Обстановка в кабинете Маленкова изменилась — все как-то повеселели, подобрели. Хотя Жданов сказал, что он так и не услышал от Куприянова внятного ответа, почему он распорядился в сельской местности выдавать хлеба по 600 граммов, когда в городах получают лишь 400. В сёлах вообще нигде хлеба не выдают. Куприянов хотел сказать свою точку зрения, что надо поддержать село перед новым урожаем, но тут вступил в разговор Щербаков, ещё раз он посетовал на то, что Куприянов не должен был посылать записку в войска без его санкции. Затем неожиданно отвёл Куприянова в сторонку, положил руку на плечо, шепнул:
— Вы, генерал-майор, здорово защищались и наголову разбили генерал-лейтенанта.
Подошёл Жданов со Штыковым, взял Куприянова под руку.
— Хватит спорить, помиритесь.
— Я готов пойти на мировую, — ответил Куприянов, — но, видимо, не получится. Не получится потому, что по такому поводу надо выпить, а Штыков ведь не пьёт.
— По такому случаю выпьет, — сказал весело Жданов. — Заставим. Куприянов записал в тетради:

«Пошли обедать. Меня нарочито посадили за один стол со Штыковым. Пришлось вести беседу. Штыков сказал, что ему поручено подготовить Указ Президиума Верховного Совета СССР о выселении из Ленинградской области финнов-ингерманландцев. Предполагалось в этот Указ включить и карелов из Карело-Финской республики. Но поскольку вопрос о выселении карелов отпал, то в Указе будет сказано лишь о финнах-ингерманландцах.
Это было для меня новостью. Я тогда попросил Шлыкова разрешить ингерманландцам переезжать в Карелию. Штыков удивлённо посмотрел на меня.
— Зачем ты лезешь на рожон? Только отпал вопрос о выселении карелов, а ты хочешь засорить республику ещё более неблагонадёжным народом. Не понимаю тебя!
Я задержался на день в Москве и попытался поставить этот вопрос в ЦК партии. Заведующий орготделом Шамберг — умный человек, с ним легко разговаривать. И я доказал ему целесообразность переселения ингерманландцев именно в Карелию, где население очень уменьшилось за годы войны. Таким образом решился бы вопрос с рабочей силой, в лесу катастрофически не хватало людей. А финны-ингерманландцы — народ настойчивый, работящий. Они поедут к нам охотнее, чем в Вологодскую или Ярославскую области.

В августе 1944 года население республики составляло около 450 тысяч человек. Из них карелов, финнов, вепсов —130 тысяч, или около 30 процентов. Если бы перевезти сюда 250 тысяч переселенцев, хорошо бы ленинградских финнов, тогда у нас было бы 700 тысяч человек. Ехать не так далеко, переселение займёт один-два месяца. Тогда процент населения коренной национальности не упал бы ниже 50 процентов.
Куусинен наотрез отказался поддержать это предложение. Не согласился, чтобы мы вместе пошли бы к Сталину по этому вопросу.»

Куприянов и его время. А.А.Гордиенко. Петрозаводск. Издательский дом «Карелия». 2010 г.

234
Геннадий Николаевич Куприянов — первый секретарь Карельского областного комитета ВКП(б), первый секретарь ЦК КП Карело-Финской ССР, генерал-майор.

Tags: Карелия, СССР, война, карелы
Subscribe

promo 13vainamoinen august 1, 2013 09:55 8
Buy for 30 tokens
Промо-блок свободен.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 20 comments